Трансформация правовых категорий в условиях цифровизации: теоретико-правовой анализ

Введение

Цифровизация правового пространства провоцирует изменения структуры правоотношений, вводя в них новые элементы. В философско-правовом дискурсе всё чаще рассматриваются вопросы субъектно-объектного состава правоотношений, а также их содержания. Теория права определяет их следующим образом: «…объект (материальные и нематериальные блага), субъект (физические лица, юридические лица и государство) и содержание (субъективные права и юридические обязанности)» [1, с. 12]. Если рассматривать правоотношения как классическую правовую категорию, то трансформации подвергается её внутренняя структура и элементы.

Актуальность настоящего исследования обусловлена тем, что традиционные правовые конструкции, сформированные в условиях аналогового правопорядка, оказываются недостаточными для адекватного регулирования отношений, возникающих в цифровой среде. Цель статьи – выявить сущностные характеристики изменений ключевых юридических понятий и раскрыть противоречия, возникающие в процессе интеграции цифровых технологий в правовую сферу.

Методологическую основу исследования составляют общенаучные методы (анализ, синтез, системный подход), а также специально-юридические методы (формально-юридический, сравнительно-правовой).

Трансформация объекта правоотношений в цифровой среде Введённые поправки в Гражданский кодекс Российской Федерации устанавливают в качестве объекта права цифровые рубли и цифровые права [2]. Данные новые внутренние элементы показывают, что юридическая наука активно осваивает новое цифровое и виртуальное пространство. Здесь важно понимать, что есть цифровые права и цифровые активы, является ли тот же цифровой код вещью.

Феномен появления понятия «цифровые права» как объекта объясняется внедрением глобальной виртуализации социального взаимодействия. Появление сети «Интернет» способствовало внедрению данной категории прав, отражающих переосмысление и совершенствование понятийно-категориального аппарата юриспруденции. В контексте историко-правовой ретроспективы эта категория отражает новый вектор в развитии прав, начиная от первого поколения индивидуальных свобод и заканчивая третьим поколением коллективных и солидарных прав [3]. Современные цифровые права объединяют индивидуальные потребности (например, право на приватность) и общественные требования (защиту цифровой экосистемы и доступ к технологиям).

Интеграция цифровых прав в качестве объекта гражданского оборота (ст. 141.1 ГК РФ) демонстрирует процесс трансляции традиционных правовых конструкций в цифровую среду. Стоит учитывать, что трансформация объекта неминуемо затрагивает и субъектный состав правоотношений. Цифровая среда порождает гибридные и автономные элементы – начиная от алгоритмических систем и ботов и заканчивая децентрализованными автономными организациями.

Статус указанных элементов не укладывается в классическую дихотомию «физическое/юридическое лицо». В результате изменяется не только содержание правоотношений (например, через смарт-контракты, определяющие права и обязанности кодом), но и сама природа правовых средств и механизмов, призванных регулировать взаимодействия между человеком, государством и цифровыми агентами.

Проблема субъекта правоотношения в цифровом пространстве Что касается субъекта правоотношения, то здесь ситуация требует отдельного анализа. Проблема идентификации субъекта права в цифровом пространстве заслуживает особого внимания. Так, Р.Ф. Азизов в своем диссертационном исследование отмечает, что «Если при взаимодействии в «реальном мире», в конечном счете, действуют те или иные естественные признаки идентификации (внешность, голос и пр.), то при взаимодействии через сеть Интернет в целом ни при каких условиях нельзя окончательно идентифицировать конкретное лицо. Технические средства идентификации могут позволить создать юридическую фикцию или презумпцию определенного лица, но не могут позволить окончательно идентифицировать субъекта правоотношений». [4, с. 24].

В свою очередь, на практике возникает юридико-философская антиномия при определении правового статуса искусственного интеллекта (ИИ). Позиция антропоцентризма чётко определяет действующим субъектом человека (его воля, действия, решения) либо его производную инструментальную форму – юридическое лицо, как абстракцию и юридическую фикцию. С одной стороны, искусственный интеллект, не обладая сознанием или волей, представляет собой сложный цифровой алгоритм, который используется человеком в качестве инструмента для решения задач, в том числе рутинных. В силу этого антропоцентрического подхода вся ответственность за его функционирование возлагается на разработчика и оператора. Как отмечает В.Б. Исаков, «…на основе ИИ могут создаваться системы управления с высокой степенью автономности, действующие без прямого участия человека. В некоторых видах производства, в сфере банковских расчетов такие системы уже работают…» [5, с. 53]. Таким образом, даже при высокой степени автономности ИИ и его внешне «человекоподобном» поведении степень этой автономии остаётся под контролем, что позволяет сохранять антропоцентрический подход в сфере права. Как подчёркивается далее, «…пределы автономии таких систем не безграничны. Обязательно предусматривается уровень управления, на котором в случае сбоя или отказа автоматики происходит подключение человека» [5, с. 53].

Цифровая эволюция содержания правоотношений Трансформация субъектного состава и объектов правового регулирования в цифровой среде не является изолированным процессом.

Она закономерно императивно детерминирует изменение содержания правоотношений – той динамической составляющей, которая наполняет правовую связь конкретными субъективными правами и юридическими обязанностями. Если традиционное содержание формировалось через призму диспозитивно-императивного метода, интерпретируемого человеком, то в условиях цифровизации оно всё чаще обретает черты алгоритмически заданного сценария взаимодействия.

Анализ этой метаморфозы позволяет выявить, как классические правомочия и обязанности трансформируются, порождая потребность в принципиально новых правовых средствах для их реализации и защиты.

Логическим продолжением трансформации субъекта и объекта права является цифровая эволюция категории содержания правоотношений.

Под содержанием здесь понимаются конкретные субъективные права и корреспондирующие им юридические обязанности, которые наполняют правовую связь жизнью [6]. В цифровой среде эта наполняющая субстанция меняет свою природу, стремясь к формализации и автоматизации, что создаёт прямой запрос на модификацию или создание новых правовых средств для работы с таким содержанием.

Примером цифровой трансформации содержания правоотношений может выступать смарт-контракт. Традиционные субъективные права и юридические обязанности трансформируются в самоисполняющийся компьютерный код. В связи с этим действие субъектов в рамках реализации заключения и исполнения договора сведено к минимуму. Появляется некий контрагент, посредник, воплощающий волю сторон по определённой модели в жизнь. Хотя и этот аспект остаётся дискуссионным [7].

Правовые средства как гносеологический инструментарий Анализ структуры правоотношений (её субъекта, объекта и содержания) позволил зафиксировать онтологические изменения в самой материи регулируемых общественных связей в условиях цифровизации. Однако право не ограничивается лишь пассивным отражением этой новой реальности. Право является активным регулятором, обладающим специальным инструментарием воздействия. Этот инструментарий и составляют правовые средства и механизмы – конкретные способы, формы и процедуры, с помощью которых право организует поведение, реализует нормы, защищает интересы и восстанавливает нарушенный порядок.

В этой связи трансформация структурных элементов правоотношения (что регулируется) закономерно ставит вопрос о трансформации инструментов регулирования (как регулируется). Классические правовые средства (договор, иск, государственная регистрация, юридическая ответственность), созданные для работы в «offline» (т.е. в реальности), утрачивают эффективность в цифровой среде. Поэтому центральной задачей становится исследование того, как эти традиционные средства изменяются и какие принципиально новые цифровые механизмы регулирования возникают.

Следовательно, трансформация базовых категорий права указывает не только на изменения регулируемых отношений, но и ставит вопрос о правовых средствах и механизмах, которые в определённой степени можно воспринимать гносеологическим инструментарием. Правовые средства выступают как форма познания и оперирования структурой в социальной реальности.

В условиях цифровизации меняется не только онтология права (что есть правоотношение), но и его гносеология – как именно мы познаём, фиксируем и реализуем правовые связи.

Анализ правовых средств как категории в отечественной доктрине позволяет выявить их сущностную характеристику. Так, А.В. Шабуров, обобщая выводы ведущих теоретиков права (Матузов, Малько, Алексеев и др.), определяет правовые средства как волевую, юридически значимую деятельность субъектов в рамках дозволенного усмотрения в целях обеспечения законных интересов их использующих, не противоречащих законодательству и общественным интересам [8].

В рамках инструменталистской парадигмы правовые средства и механизмы предстают как конкретное воплощение регулятивной силы права, выраженной в конкретных юридических инструментах (процедуры, институты, средства юридической техники, нормы права и т.д.), образующих субстанциальную основу правовой действительности [9].

В контексте цифровизации это требует гносеологического углубления. Если рассматривать право не только как инструмент регулирования, а как форму познания реальности, то правовые средства и механизмы логично интерпретировать как операциональные формы правового сознания или «правового разума». Через данные формы право фиксирует, категоризирует и упорядочивает элементы социального бытия, превращая их в объекты правового воздействия.

В данной связи можно провести определённую методологическую параллель с философией Иммануила Канта [10], анализировавшего априорные формы рассудка и чувственности, которые конституируют в последствии опыт. Подобным образом, устоявшиеся правовые средства исторически сложились как «категории» правового разума, адекватные для познания и регулирования социальных отношений в доцифровую эпоху.

Цифровой «онтос» (бытие, реальность), реальность алгоритмов, становится для этого разума испытанием в том контексте, что его традиционные познавательные формы (правовые средства) зачастую не способны адекватно схватить и урегулировать сущность новых цифровых явлений.

Подводя итоги анализа, заключим, что изменения правовой реальности, а точнее онтологии правоотношений, влекут трансформацию обеспечивающих их правовых средств и механизмов в более узком контексте, а именно – конкретных норм, институтов и процедур, то, что мы ранее назвали «гносеологическим инструментарием». Эта трансформация проявляется в адаптации классических правовых средств, правовых категорий и механизмов к цифровой среде.

Однако попытка применения устоявшегося правового инструментария к принципиально новым цифровым и виртуальным реалиям порождает комплекс проблем. К ним относятся вопросы, связанные с проблематикой регулирования новых объектов и субъектов, в том аспекте, каким образом это должно осуществляться, и как сле- дует упорядочивать и структурировать элементы правоотношений в цифровом формате.

Как было выявлено, центральной остаётся проблема признания или отрицания правосубъектности искусственного интеллекта [11]. Столкновение классических правовых конструкций с цифровой реальностью формирует зону актуальных вызовов, выраженных в определении правильной квалификации ответственности за действия автономных систем, и затрагивает сферу защиты прав человека в условиях прогнозной аналитики и алгоритмизации.

Дальнейшая разработка затронутой проблематики видится в направлении совершенствования понятийного аппарата, адаптации процессуальных институтов к работе с цифровыми доказательствами, а также в поиске баланса между национальным регулированием и трансграничным характером цифровых отношений.