Институт экстрадиции как комплексное межотраслевое правовое явление: историко-правовой генезис, понятие и природа

Транснационализация преступности на современном этапе закономерно повышает значимость согласованных усилий государств в противодействии общественно опасным деяниям, превращая институт экстрадиции в один из ключевых инструментов обеспечения принципа неотвратимости уголовной ответственности.

При этом, несмотря на многовековую практику применения, теоретические основы данного института остаются дискуссионными: до настоящего времени не выработано единого подхода ни к определению самого понятия «экстрадиция», ни к его соотношению со смежными категориями, ни к вопросу об отраслевой принадлежности соответствующих норм. Указанные обстоятельства обусловливают теоретическую и практическую актуальность настоящего исследования.

Этимологический анализ позволяет констатировать, что лексема «экстрадиция» восходит к латинской конструкции extradition, образованной соединением предлога ex («из», «вне») с существительным traditio («передача»), что в буквальном переводе передаёт идею «передачи вовне» [18, c. 816; 9, c. 108]. Официальное нормативное закрепление термин впервые получил во французском декрете от 19 февраля 1791 г.; политико-правовой авторитет Франции конца XVIII столетия способствовал утверждению французского языка в качестве рабочего в дипломатической переписке по экстрадиционным делам [31, c. 436]. Принципиально важно, однако, что эволюция рассматриваемого феномена носила преимущественно содержательный, а не лингвистический характер: первоначально под выдачей подразумевалось принудительное возвращение беглого подданного его сюзерену [8, c. 408], и лишь в результате длительной правовой трансформации этот инструмент политической расправы преобразился в межгосударственный механизм обеспечения неотвратимости наказания.

Классическую периодизацию ещё в XIX в. предложил Ф.Ф. Мартенс, последовательно связавший становление института с тремя этапами – – от выдачи политических противников и перебежчиков (до конца XVII в.) через увеличение числа двусторонних договоров, обусловленных политической конъюнктурой (XVIII – первая половина XIX в.), к превращению выдачи в юридическую обязанность государства и в полноценный акт судебной взаимопомощи (с 40-х гг. XIX в.) [20, c. 270–271]. Окончательное оформление института в его современном виде, при котором сотрудничество в борьбе с общеуголовными деяниями стало доминировать над частными интересами монархов, относится именно к XIX столетию [7, c. 10; 17, c. 135], в течение которого радикально трансформируются субъектный состав правоотношений, целевая направленность процедуры и круг экстрадиционных деяний.

Применительно к российской правовой традиции вопрос о первом упоминании выдачи остаётся дискуссионным. Длительное время в науке доминировало представление, согласно которому исторические корни выдачи следует обнаруживать в русско-византийских договорах 911, 944 (945) и 971 гг. [3, c. 35–36]. Вместе с тем данная позиция была подвергнута критике К.С. Родионовым: на основе скрупулёзного лингвистического и историко-правового анализа исследователь пришёл к выводу о том, что в ст. 14 Договора 911 г. речь ведётся не об экстрадиции как международно-правовом институте, а об архаичном обычае личных репрессалий гражданско-правового свойства [26], в связи с чем подведение идеи выдачи под содержание древних текстов представляет собой не более чем научное заблуждение [27, c. 152–164]. С учётом изложенного обоснованным следует признать отнесение к первому достоверному отечественному источнику Договорной записи со Швецией от 19 октября 1649 г. о выдаче перебежчиков, а в качестве рубежного национального нормативного акта – Закона «О выдаче преступников по требованию иностранных государств» от 15 декабря 1911 г., впервые квалифицировавшего экстрадиционный механизм как самостоятельную сложную юридическую процедуру [3, c. 39].

В современной юридической доктрине единого универсального подхода к определению понятия «экстрадиция» не сформировалось. В качестве методологического ориентира представляется оправданным опереться на позицию В.П. Коняхина, согласно которой институт выдачи (экстрадиции) являет собой совокупность нормативных предписаний, регулирующих передачу лица, совершившего преступление, одним (запрашиваемым) государством другому (запрашивающему) государству для привлечения к уголовной ответственности и (или) отбывания наказания [16, c. 18; 21, с. 101]. Достоинство данной дефиниции – в акцентировании институциональной (нормативной) природы феномена, а не только фактического акта перемещения.

Многие иные доктринальные определения отличаются избыточным формализмом. Так, классическая формулировка Г.В. Игнатенко [12, c. 35] и определение Д.К. Бекишева через совокупность действий по принудительной доставке лица [2, c. 103] оставляют за рамками своего содержания целый комплекс действий, объективно входящих в экстрадиционный процесс: установление местонахождения лица, применение мер процессуального принуждения, оценку обстоятельств дела и собственно процедуру принятия решения. Указанные пробелы отчасти восполняет позиция К.Е. Колибаба, обоснованно акцентирующего внимание на договорном характере процедуры и роли национального законодательства [14, c. 83].

Существенное значение приобретает терминологическая проблематика, связанная с раз - граничением понятий «экстрадиция», «выдача», «выдача преступников» и «передача». Традиционно использовавшаяся в дореволюционной и советской литературе формулировка «выдача преступников» обладала ярко выраженной уголовно-обвинительной коннотацией [1, c. 81], однако в современных правовых реалиях применение лексемы «преступник» к лицу, виновность которого не установлена вступившим в законную силу обвинительным приговором, вступает в прямое противоречие с принципом презумпции невиновности. На данное обстоятельство справедливо указывает П.С. Абдуллоев, ссылающийся на правовые позиции Европейского суда по правам человека (в частности, по делу «Исмаилов и др. против России» от 24 апреля 2008 г.) [1, c. 82–84]. В связи с этим обоснован отказ от формулировки «выдача преступников» в пользу нейтральных категорий «выдача лица» или «экстрадиция» [22, c. 5]; аналогичной позиции придерживалась и В.М. Волженкина, полагавшая методологически точнее говорить о выдаче «лиц, обвиняемых в совершении преступлений, подпадающих под уголовную юрисдикцию государства» [4, c. 7].

В вопросе соотношения понятий «экстрадиция» и «выдача» в доктрине обозначились две конкурирующие позиции. Сторонники синонимичности (И.В. Смолькова [31, c. 442], А.И.

Джигирь [9, c. 108]) указывают на отсутствие приемлемого русскоязычного эквивалента и предлагают отдавать предпочтение более ёмкому термину «экстрадиция» в целях унификации законодательства. Напротив, А.К. Романов и О.Б. Лысягин обоснованно настаивают на нетождественности категорий: экстрадиция представляет собой комплексный институт международного права, тогда как выдача в современных условиях является лишь формой реализации экстрадиции [28, c. 91].

Разделяя в целом тезис о необходимости разграничения, представляется обоснованным придерживаться логического подхода, согласно которому экстрадиция выступает родовым понятием, а выдача и передача – видовыми, отражающими конкретные способы её практической реализации [23, c. 8]. Подтверждением служит и практика международно-правового регулирования: в Конвенции ООН против транснациональной организованной преступности 2000 г. [15] одновременно используются категории «выдача» и «передача», что обусловлено возникновением новых юридических процедур, в меньшей степени обременённых препятствиями классической экстрадиции, – наглядным примером служит передача лиц на основании Европейского ордера на арест [29, c. 12–13].

В литературе обозначились также узкий и широкий подходы к объёму понятия экстрадиции. Сторонники узкого толкования рассматривают её исключительно как процесс передачи лица в целях уголовного преследования либо исполнения приговора [1, c. 87], тогда как представители широкого толкования включают в её содержание весь сопутствующий комплекс действий, в том числе передачу лиц международным судебным органам [11, c. 8]. Последняя позиция небесспорна: как обоснованно указывает В.С. Овчинский, экстрадицию следует отличать от передачи лица международному трибуналу, поскольку в последнем случае задействуется принцип приоритета международной юрисдикции над национальной, что качественно изменяет правовую природу процедуры [24, c. 66]. В этом контексте О.В. Воронин справедливо проводит разграничительную линию между «выдачей» как доставкой лица другому государству и «передачей» как доставкой лица в международный юрисдикционный орган, например в Международный уголовный суд в соответствии со ст. 102 Римского статута [6, c. 37]. Экстрадицию необходимо отграничивать также от депортации и административного выдворения, обладающих административно-правовой природой и применяющихся за нарушение миграционного законодательства по инициативе государства пребывания, а равно от передачи осуждённых в государство гражданства, преследующей цель социальной реабилитации [10, c. 109].

Вопрос о правовой природе и отраслевой принадлежности экстрадиции остаётся одним из наиболее дискуссионных в отечественной доктрине. Анализ научной литературы позволяет выделить три основных подхода. Первая группа исследователей (И.И. Лукашук, А.В. Наумов [19, c. 30], Н.А. Сафаров [30, c. 20]) квалифицирует экстрадицию как самостоятельный институт международного уголовного права, акцентируя её полисистемность как главный критерий обособления. Вторая группа определяет институт через совокупность процессуальных и материальных аспектов: И.И. Карпец одновременно относил его к уголовно-процессуальному и уголовному праву, допуская и его административно - либо конституционно-правовую квалификацию [13, c. 157], тогда как В.М. Волженкина последовательно отстаивала уголовно-процессуальную природу выдачи [5, c. 183]. Третья группа исходит из междисциплинарного характера института: М.Д. Шаргородский утверждал, что нормы о выдаче являются смежными для отраслей международного, административного и уголовного права, а сама выдача представляет собой акт высших органов государственной власти, реализующих государственный суверенитет [32, c. 290, 300].

Критический анализ представленных позиций приводит к выводу о том, что наиболее обоснованной является трактовка экстрадиции как комплексного межотраслевого правового института: её сведение исключительно к уголовному процессу либо только к международному праву искусственно сужает сущность феномена. В этой связи следует согласиться с Н.А. Сафаровым, аргументированно отмечавшим, что придание приоритетного значения одной из сторон экстрадиции в ущерб другим методологически некорректно [29, c. 20–21]. Соответственно, институт экстрадиции регулируется двумя относительно самостоятельными группами правовых норм – международного и национального права, причём последнее охватывает предписания конституционного, уголовного, уголовно-исполнительного и уголовно-процессуального права; правоотношения в этой сфере образуют сложные интегрированные связи, одна часть которых имеет международно-правовой характер, а другая – внутригосударственный, при этом последние выступают обеспечительными по отношению к первым [23, c. 44]. С учётом изложенного экстрадицию допустимо определить как комплексную межотраслевую юридическую процедуру выдачи лиц, обвиняемых в совершении преступления либо осуждённых, из запрошенного суверенного государства запрашивающему, осуществляемую на основании двустороннего или многостороннего международного соглашения (а в их отсутствие – на основе принципа взаимности) и направленную на обеспечение правосудия и достижение целей наказания виновных.

Правовая природа экстрадиции находит практическое преломление в трёх исторически сложившихся мировых моделях [6, c. 38]. Европейско-континентальная (административная) система характеризуется тем, что окончательное решение принимается органами исполнительной власти, тогда как суд выполняет лишь консультативную функцию. Англо-американская система (стран общего права), напротив, предполагает обязательное судебное участие при исследовании достаточности доказательств причастности лица к инкриминируемому деянию. Смешанная (французская) модель занимает промежуточное положение: запрос изначально рассматривается судом, отрицательное решение которого имеет обязательный характер для исполнительной власти.

Объединяющей все указанные модели фундаментальной основой выступает принцип aut dedere aut judicare («или выдай, или суди»), относящийся к нормам международного обычного права и означающий, что государство обязано либо выдать лицо запрашивающей стороне, либо самостоятельно осуществить уголовное преследование; данная обязанность не может быть предметом дискреционных исполнительных полномочий [25, c. 81]. Подытоживая дискуссию, уместно констатировать, что экстрадиция по своей сущности являет собой горизонтальный межгосударственный акт правовой помощи (передача от суверена к суверену), тогда как передача лица в органы международной юстиции имеет вертикальный характер. Указанное разграничение обладает не только теоретическим, но и существенным практическим значением, поскольку предопределяет объём процессуальных гарантий и распределение компетенции между органами государственной власти.

Проведённое исследование позволяет сформулировать ряд итоговых выводов. Историко-правовой генезис института наглядно демонстрирует его содержательную эволюцию – от инструмента политической расправы к межгосударственному механизму обеспечения неотвратимости наказания, причём окончательное оформление экстрадиции в её современном понимании относится к XIX в., тогда как отождествление института с русско-византийскими договорами X в. следует признать научным заблуждением, а первым достоверным отечественным источником – Договорную запись со Швецией 1649 г. В юридической науке отсутствует единый универсальный подход к определению понятия экстрадиции, при этом наиболее обоснованной выступает институциональная трактовка В.П. Коняхина. Терминологический анализ свидетельствует о недопустимости использования формулировки «выдача преступников» ввиду её противоречия принципу презумпции невиновности и о необходимости разграничения категорий «экстрадиция», «выдача» и «передача» по логической схеме «род – вид».

Экстрадицию следует строго отграничивать от смежных институтов – депортации, административного выдворения и передачи осуждённых, – а также от вертикальной передачи лиц органам международной юстиции. По своей сущности экстрадиция представляет собой комплексный межотраслевой правовой институт полисистемной природы, синтезирующий нормы международного, конституционного, уголовного, уголовно-исполнительного и уголовно-процессуального права; попытки её сведения исключительно к одной из этих сфер методологически некорректны. Правовая природа экстрадиции находит практическое выражение в трёх исторически сложившихся моделях её осуществления – европейско-континентальной, англо-американской и смешанной, объединяемых базовым принципом aut dedere aut judicare.