К вопросу о разграничении понятий экстерриториального и экстратерриториального применения права

Пространственное действие национального законодательства за пределы государственных границ, согласно зарубежной научной доктрине, обычно применяется в международно-правовом контексте [1, ст. 185]. Американская доктрина «эффекта», отождествляемая с вышеуказанным явлением, была выведена судьей Биллингсом Лернед Хэндом в деле United States v. Aluminum Co. of America по случаю нарушения антимонопольного законодательства США. Он отметил, что «любое государство может привлечь к ответственности иностранное лицо за деяние, совершенное за его пределами, но имеющее негативные последствия внутри этого государства и наказуемое в этом государстве» [2, ст. 87]. По мнению ученых, эта доктрина позволяет государствам злоупотреблять применением национальных правовых норм и поэтому подвергается резкой критике. Кроме того, использование данного механизма является нарушением принципа недискриминации и, в частности, режима наибольшего благоприятствования, если речь идет о международном экономическом праве, а также ряда императивных принципов: невмешательства во внутренние дела государства и их суверенного равенства [3].

Среди отечественных авторов указанную тему исследовали или упоминали Л. П. Ануфриева, Е. Г. Зинков, И. И. Лукашук, А. А. Самарин, Л. В. Терентьева и другие, при этом Е. В. Белякович и В. Л. Толстых в рамках исследования пространственного действия права через границы государства используют термин «экстерриториальность», или же термины «экстерриториальность» и «экстратерриториальность» вовсе сливаются воедино. В свою очередь, зарубежные авторы, например Л. Коэн-Тануги, С. Бессон, Б. Перрин, М. Камминга и другие, напротив, изучая проблематику данного вопроса, проводят дифференциацию указанных механизмов и используют именно термин «экстратерриториальность» как проявление пространственного действия права за пределы национальных границ, что, как кажется, представляется более корректным. Кроме того, как отмечено В. М. Шумиловым, «проблема экстратерриториальной юрисдикции является одной из самых острых в современном международном праве, когда внутреннее право, национальные законы сплошь и рядом обладают экстратерриториальным действием» [4, ст. 122]. Поэтому в целях надлежащего использования обозреваемых понятий необходимо выявление сущностных признаков и характеристик.

По мнению Э. Хименеса де Аречаги «действие законов большинства государств простирается за пределы территории» [5, ст. 269], а согласно общепринятому теоретико-правовому подходу действие нормативного правового акта устанавливается по трем параметрам: территории, времени и кругу лиц [6, ст. 72], однако параметр территории в привязке к экстратерриториальности вызывает большой интерес. Тенденция расширения сферы применения экстратерриториальной юрисдикции в наибольшей степени проявилась в США, которые активно продвигают свое законодательство за пределы национальных границ.

Как подчеркивается в доктрине, после того как в США появилась концепция «Global Administrative Law» [7, ст. 853-865], то в других государствах, например ФРГ, так же появились теории «замены» права «сетевыми отношениями», ведущие к ослаблению идеи правового суверенитета [8, ст. 36]. В этой связи стоит упомянуть позицию Никколо Макиавелли, считавший, что именно территория служит основным элементом правового суверенитета государства.

В зарубежной правовой литературе обычно разграничивают понятия экстерриториальности и экстратерриториальности права, сходство которых заключается в ограничении действия правовых норм на территории принимающего государства в отношении определенных субъектов.

По мнению Е. В. Белякович, «в широком смысле экстерриториальность понимается как действие правовых норм за пределами территории принявшего их государства и отождествляется с экстратерриториальностью» [9, ст. 93-96]. И. И. Лукашук, напротив, проводит дифференциацию и утверждает, что «экстратерриториальное» означает выходящее за пределы государственной территории, а «экстерриториальное» – находящееся вне территории» [10, ст. 253], однако углубленного анализа механизмов не приводит.

Определение экстерриториальности дано в Толковом словаре государственного языка Российской Федерации (12, ст. 455]: «Экстерриториальность – особые преимущества (неприкосновенность личности и жилища, неподсудность местным уголовным и гражданским судам, освобождение от повинностей и налоentities гов), взаимно предоставляемые государствами иностранным дипломатическим представителям». Исторически эта норма могла вводиться и в одностороннем порядке, распространяясь не только на дипломатов, но и на всех граждан государства-получателя привилегии, фактически выводя их из-под местной юрисдикции. В современном международном праве экстерриториальность существует главным образом в форме дипломатических и консульских иммунитетов, согласно Венским конвенциям о дипломатических и консульских сношениях 1961 и 1963 года соответственно (исключения составляют только военные корабли и самолеты, которые законно находятся на иностранной земле) [12, 13]. В свою очередь, экстратерриториальностью является «распространение юрисдикции за пределы государственной территории» [4, ст. 122].

При этом, как уже было ранее подчеркнуто, отечественные авторы также используют термин «экстерриториальность». Так, В. Л. Толстых использует эти понятия как взаимозаменяемые при описании расширения юрисдикции [14, ст. 347], однако представляется целесообразным их разграничение. В зарубежной доктрине «экстерриториальность» относится к дипломатическим иммунитетам, а «экстратерриториальность» обозначает признание и применение национального законодательства за рубежом, что можно рассматривать как расширение государственной юрисдикции или «установление международного сервитута путем постановки национального принципа над территориальным принципом» [15, ст. 20-25]. Кроме того, этимологически приставка extra- («сверх») точнее передает смысл распространения власти за территориальные границы, в то время как ех- («из», «вне») лучше отражает суть изъятия из местной юрисдикции [16]. Поэтому для обозначения расширения национального правового поля корректнее использовать термин «экстратерриториальность».

Некоторыми отечественными учеными также предложено разграничение понятий. Например, Е. Г. Зинков предлагает дифференциацию терминов, согласно которой:

1. «экстерриториальность» отражает позицию государства, распространяющей за пределы границ применение собственной юрисдикции; 2. «экстратерриториальность», в свою очередь, отражает позицию принимающего государства, которое добровольно включает иностранные правовые нормы в свою правовую систему, создавая тем самым единое правовое поле, объединяющее нормы как принимающей страны, так и проникающего иностранного права [15, ст. 20-25].

Л. П. Ануфриева, оперируя понятием «экстратерриториальность», акцентирует внимание не на самом факте экстратерриториального действия иностранного права, а на его признании конкретным государством либо на признании юридических последствий такого действия в пределах национальной территории [17, ст. 29- 30]. Схожий подход демонстрируется в работе В. М. Баранова, А. А. Самарина и А. И. Овчинникова, где авторы отмечают: экстратерриториальный статус отдельных законов возникает не в результате их законодательного закрепления в стране происхождения, а вследствие признания таковыми со стороны иностранных государств [18, ст. 19-31]. Необходимо подчеркнуть, что предложенное авторами понимание экстратерриториальной юрисдикции, предполагающее добровольное признание принимающим государством иностранных правовых норм и создание единого правового поля, исходит из принципа взаимного согласия. Однако на практике расширение национальной юрисдикции за пределы государственных границ часто происходит без согласия затрагиваемых государств.

Л. П. Ануфриева в своем анализе концепции экстратерриториальности учитывает оба сценария – как добровольное принятие иностранного права, так и его навязывание. При этом исследовательница критикует теоретические обоснования экстратерриториальности, указывая на их противоречие фундаментальному принципу суверенного равенства государств [17, ст. 29-30]. Указывает на противоречия экстратерриториальности международному праву и мнение Чили, Перу, Бразилии, Барбадоса и других государств 2 ноября 2023 года на 26 пленарном заседании Генеральной Ассамблеи ООН, в котором их представители подтвердили свою приверженность не только принципу суверенного равенства государств, но и поддержке целей, закрепленных в Уставе ООН, включая принципы невмешательства в их внутренние дела и свободы международной торговли и судоходства [19].

Примечательно, что исследователи рассматривают экстратерриториальность как парадоксальное явление: одновременно и как проявление государственного суверенитета, и как фактор его ограничения [20, ст 175-178]. Однако данная позиция вызывает дискуссии, поскольку классическая теория суверенитета предполагает его абсолютный и неделимый характер, исключающий возможность добровольного ограничения или «дробления».

В зарубежной правовой науке выделяют два вида осуществления экстратерриториальной исполнительной юрисдикции:

- с точки зрения легитимных форм – осуществляемые с согласия принимающего государства (например, по официальному приглашению или соглашению); - и с точки зрения противоправных форм – принудительные действия на иностранной территории без получения соответствующего разрешения [21, ст. 875]. Западные исследователи признают правомерность экстратерриториального применения национальных законов только в тех случаях, когда это соответствует нормам международного права и не создает обоснованных или необоснованных ограничений суверенных прав других государств [20, ст 175-178].

Вопрос о правомерности экстратерриториального применения закона сводится к определению критериев обоснованности, необходимости и достаточности, которые позволяют установить, подпадает ли иностранное физическое или юридическое лицо под юрисдикцию государства, принявшего данный закон. По мнению Л. Коэн-Тануги, «по-настоящему дискуссионный вопрос касается степени требуемых связей с государством для того, чтобы это государство могло законно осуществлять юрисдикцию, в частности степень или режим «присутствия», требуемый от ответчика, или степень, в которой правонарушение имело место на территории регулирующего государства» [22, ст. 3]. Чем слабее выражены эти связи, тем менее оправдано применение экстратерриториальности.

Л. В. Терентьева, как кажется, верно указывает на некорректность описания и рассмотрения мер по использованию собственных правовых норм по отношению к другому государству как с его санкции, так и без, под эгидой одного термина, ведь если принимающее государство санкционировало те или иные действия на своей территории, то подобное обстоятельство необходимо рассматривать как отсутствие экстратерриториальности ввиду согласия государства и проявления суверенной воли, что придает подобным действиям уже территориальный статус. Следовательно, основной составляющей экстратерриториальности, как уже отмечалось, является именно непризнание и несогласие на действие иностранных правовых норм на территории принимающего государства. Но несмотря на позицию многих авторов, рассматривающих экстратерриториальное применение права в качестве проявления противоречия международному права и, следовательно, заявляющих о неправомерности его применения, С. А. Бабкин отмечает: «как бы мы ни относились к концепциям расширенной юрисдикции, на сегодня они – часть правовой системы России, как и многих других государств мира» [23, ст. 967].

Таким образом, механизм экстратерриториальное применение национального законодательства интересен не только в связи с научным интересом, но и в связи с его активным применением государствами. Соединенные Штаты, а затем и другие западные государства, став фактически родоначальниками экстратерриториального действия права в современном проявлении, посредством судебной практики, а также принятием законодательных актов, внедряли в свою правовую систему данный механизм, являющийся одной из наиболее острых проблем в современном международном праве. При этом именно термин «экстратерриториальный» является верным с точки зрения применения национального правового регулирования за пределы собственных границ, в то время как «экстерриториальность» относится к консульским и дипломатическим иммунитетам. Более того, ключевым признаком экстратерриториальной юрисдикции является отсутствие волевой составляющей принимающего государства и, следовательно, указанный механизм ни при каких условиях не может являться правомерным с точки зрения международного права.