Криминалистическая характеристика захвата заложников: содержание, структура и значение для методики расследования

Захват заложников десятилетиями сохраняет место среди наиболее тяжких посягательств на общественную безопасность. Захват больницы в Буденновске Шамилем Басаевым (июнь 1995 года), захваты в Кизляре и в селе Первомайское (январь 1996 года), захват 916 человек в театральном центре на Дубровке во время мюзикла «Норд-Ост» (23–26 октября 2002 года), захват 1128 человек в средней школе № 1 города Беслана (1–3 сентября 2004 года) образовали в общественном сознании россиян линию событий, остро поставивших задачу выработки эффективной частной методики расследования преступлений данного вида. В 2024 году линия пополнилась тремя резонансными эпизодами:

терактом в концертном зале «Крокус Сити Холл» 22 марта (квалифицированным по ст. 205 УК РФ), захватом сотрудников Федеральной службы исполнения наказаний в следственном изоляторе № 1 города Ростова-на-Дону 16 июня и в исправительной колонии № 19 города Суровикино 23 августа. Каждое из этих событий поставило перед следственной практикой методические задачи, существенно расходящиеся с задачами расследования «классического» захвата заложников.

Возрастает на этом фоне значимость одного из центральных элементов частной криминалистической методики – криминалистической характеристики преступления. Именно она образует фактологически-обобщенный фундамент, на котором следователь основывает выбор тактических приемов производства отдельных следственных действий, построение типичных следственных ситуаций и выдвижение частных версий расследования. Современные исследования по теме раскрывают: проблематику отграничения захвата заложников от смежных составов [10], уголовно-правовую характеристику его объективных и субъективных признаков [2], криминалистическую характеристику террористических преступлений в целом [8], применение методики расследования по конкретным категориям дел [5], методологическую роль типичных следственных ситуаций [4] и потенциал цифровых следов в расследовании преступлений [3].

Цель статьи – раскрыть содержание и структуру криминалистической характеристики захвата заложников применительно к современному состоянию правоприменительной практики и обосновать ее значение для построения частной методики расследования. Задачи исследования предполагают уточнение понятия и места криминалистической характеристики в системе частной методики, раскрытие ее опорных структурных элементов с акцентом на современной картине следообразования и определение методического значения для последующих этапов расследования. Методологическую основу составили диалектический, формально-логический и сравнительно-правовой методы; из специально-криминалистических использованы ситуационный, типологический и моделирования механизма преступной деятельности.

Криминалистическая характеристика преступления – это система обобщенных сведений о криминалистически значимых свойствах преступлений определенного вида, имеющих значение для разработки методики их расследования. В современном учебнике под общей редакцией И. В. Александрова она рассматривается как информационно-аналитический фундамент частной методики, через который нормативные признаки состава преобразуются в эмпирические ориентиры следственной работы [7]. А. Д. Клещева и В. И. Майоров подчеркивают, что криминалистическая характеристика выступает для следователя информационной базой с конечной целью оптимизации процесса расследования: на ее основе принимаются процессуальные и тактические решения по мере воспроизведения обстоятельств совершения преступления, а определение взаимосвязей между ее структурными элементами позволяет получить информацию о еще неустановленных элементах расследуемого преступления [5].

Криминалистическая характеристика не подменяет уголовно-правовую характеристику состава. У захвата заложников связь двух характеристик особенно тесна. В. В. Трифанова отмечает:

основным непосредственным объектом ст. 206 УК РФ является общественная безопасность, тогда как у похищения человека (ст. 126 УК РФ) – свобода человека; для квалификации деяния по ст. 206 УК РФ требуется наличие специальной цели понуждения государства, организации или гражданина к совершению какого-либо действия или воздержанию от него как условия освобождения заложника [10]. А. М. Горшкова дополняет: захват заложников – многообъектное преступление, посягающее на комплекс охраняемых уголовным законом отношений, в качестве дополнительных непосредственных объектов выступают личная свобода, здоровье и личная неприкосновенность человека, а в качестве факультативного – жизнь личности [2].

Применение криминалистической характеристики на практике опосредуется категорией следственной ситуации. А. Н. Калюжный аргументирует, что следственные ситуации выступают неотъемлемой составляющей криминалистического обеспечения уголовного судопроизводства, отражая конкретные условия и обстановку, складывающиеся в ходе предварительного расследования; при этом автор обосновывает четырехзвенную периодизацию этапов расследования, включающую доследственный, первоначальный, последующий и заключительный этапы, каждому из которых присущи свои типичные ситуации [4]. Полнота разработки следственных ситуаций, по А. Н. Калюжному, находится в корреляционной зависимости от учета пяти групп условий: информационных, технических, тактических, процессуальных и иных – организационных, психологических, аналитических, коммуникационных [4].

Структуру криминалистической характеристики захвата заложников целесообразно выстраивать по пяти опорным элементам: способу совершения преступления, обстановке его совершения, личности преступника, личности потерпевшего и типичной картине следообразования. Такая структура воспроизводится в учебнике методики расследования преступлений 2025 года [7] и соответствует подходу, применяемому в современных исследованиях криминалистической характеристики террористических преступлений [8].

Способ совершения захвата заложников вариативен. Анализ современных публикаций и судебной практики позволяет выделить несколько типичных моделей. Захват в общественном месте – на транспорте, в учебных, лечебных, торговых и культурно-зрелищных учреждениях – дал наиболее крупные эпизоды отечественной практики. Захват больницы в Буденновске летом 1995 года, при котором в заложниках одновременно оказалось более полутора тысяч человек, стал отправной точкой формирования методики расследования этой категории преступлений в России. Захваты в Кизляре и Первомайском в январе 1996 года продолжили эту линию. Захват 916 человек в театральном центре на Дубровке в октябре 2002 года в ходе мюзикла «Норд-Ост» и захват 1128 человек, преимущественно школьников и их родителей, в средней школе № 1 города Беслана 1 сентября 2004 года стали кульминацией модели и одновременно крупнейшими актами международного терроризма на территории Российской Федерации.

Захват в условиях изоляции – в учреждениях уголовно-исполнительной системы или иных учреждениях закрытого типа – проявился в событиях 2024 года в СИЗО-1 города Ростова-на-Дону и в ИК-19 города Суровикино. Семейно-бытовой захват предполагает удержание родственника или знакомого с целью понуждения публичных властей к каким-либо действиям; характерным примером служит казанский эпизод марта 2020 года, по итогам которого приговором Ново-Савиновского районного суда г. Казани от 24 июня 2021 года виновный был осужден по пунктам «в», «г», «д», «ж» части 2 статьи 206 УК РФ к семи годам лишения свободы. Захват в производственной обстановке встречается реже, обычно при попытках заставить администрацию предприятия совершить определенное действие.

Особняком стоят террористические акты с массовым расстрелом и поджогом помещения, формально не квалифицируемые по ст. 206 УК РФ. Таков теракт 22 марта 2024 года в концертном зале «Крокус Сити Холл», в ходе которого виновные, не выдвигая требований к третьей стороне, расстреляли посетителей концерта и подожгли здание; этот эпизод подлежит квалификации по ст. 205 УК РФ, однако с криминалистической точки зрения тактика обнаружения, преследования и установления виновных принципиально совпадает с тактикой расследования крупных захватов заложников.

Обстановка совершения захвата заложников отличается от обстановки смежных преступлений выраженной публичностью. А. М. Горшкова отмечает, что захват может производиться как открыто, на виду у посторонних лиц, так и тайно, однако обязательным элементом объективной стороны выступает выдвижение требования соответствующему адресату, что предполагает оглашение факта захвата [2]. Эта установка на публичность принципиально отличает захват заложника от похищения человека и незаконного лишения свободы. Д. А. Леонов и Е. В. Смахтин отмечают, что преступники такого рода стремятся к максимально возможной известности факта своих действий: только так может быть достигнута цель – создание чувства страха и паники у населения и общества в целом [8]. Эпизоды на Дубровке и в Беслане иллюстрируют этот тезис в крайней форме: захват заложников сопровождался прямыми трансляциями отечественных и зарубежных СМИ, телефонными переговорами захватчиков с журналистами и распространением заявлений через сторонние ресурсы. В криминалистическом измерении публичность расширяет круг свидетелей и упрощает фиксацию деталей преступления на видеоносителях, но одновременно усложняет осмотр места происшествия, которое нередко оказывается обширным по площади и фрагментированным.

Личность преступника по делам о захвате заложников дифференцирована. Идеологический тип объединяет лиц, действующих в составе организованной группы по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти, в том числе под влиянием международных террористических организаций. Применительно к нему высокую методическую значимость имеют исследования П. В. Агапова и А. Г. Хлебушкина об особенностях квалификации деятельности террористической организации через призму норм о формах соучастия в преступлении: для квалификации деяния по ст. 205.5 УК РФ не требуется дополнительного установления признаков соучастия, поскольку данные признаки не являются обязательными для террористической организации [1]. Захваты в Буденновске, Беслане, на Дубровке и в учреждениях ФСИН в 2024 году характеризуются именно этим типом виновных. Индивидуально-психопатологический тип объединяет одиночных преступников, действующих на почве психического расстройства, личной обиды, тяжелого семейного конфликта или корыстного мотива; этот тип чаще встречается при захватах в семейно-бытовой и производственной обстановке. А. М. Горшкова обращает внимание, что у террористов практически отсутствует ярко выраженная психическая патология, что свидетельствует об особой опасности этого контингента и трудностях, связанных с предупреждением и пресечением подобных преступлений [2].

Личность потерпевшего у захвата заложника, в отличие от похищения человека, в большинстве случаев случайна. Виновного, оказывающего давление на третье лицо, мало интересует, кто именно окажется в положении заложника; важно, чтобы личность заложника обладала способностью «обеспечивать» давление, то есть была значима для адресата требований. А. М. Горшкова обращает внимание, что для квалификации деяния по ст. 206 УК РФ не имеет значения, осознают ли люди, оказавшиеся в заложниках, что они захвачены или удерживаются [2]. Случайной была личность большинства из 916 заложников на Дубровке и 1128 заложников в школе города Беслана. В пенитенциарном сценарии 2024 года потерпевшими становились преимущественно сотрудники ФСИН и отбывающие наказание лица, оказавшиеся в зоне действий захватчиков. Эта вариативность ставит перед следователем самостоятельную задачу – установить уже на первоначальном этапе расследования, был ли захват адресным или случайным.

Типичная картина следообразования при захвате заложников многоплановая. К традиционным следам относятся биологические – кровь и иные биологические объекты на месте происшествия; следы применения оружия и взрывчатых веществ, требующие баллистических и взрывотехнических исследований; дактилоскопические и трасологические следы пребывания захватчиков – отпечатки пальцев, следы обуви, оставленные предметы; следы, образующиеся в результате действий подразделений специального назначения при освобождении заложников. По таким эпизодам подлежит проведению целая серия судебных экспертиз с участием специалистов в области криминалистической, судебно-баллистической, взрывотехнической, судебно-медицинской экспертизы [9].

Радикальные изменения в картине следообразования за последнее десятилетие связаны с цифровизацией повседневной жизни. А. А. Егорова и М. А. Калужина систематизируют источники цифровых следов современного преступника: компьютерные системы и сети, электронные гаджеты и ключи, системы мобильных коммуникаций, навигационные системы, системы дистанционного мониторинга, видеонаблюдения и регистрации, электронные платежные системы [3]. Применительно к захвату заложников практическое значение имеет каждая из перечисленных групп цифровых следов, в чем и заключается принципиальное обогащение пятого элемента криминалистической характеристики на современном этапе.

Записи камер наружного наблюдения. Системы городского видеонаблюдения, аккумулирующие материал в единых хранилищах в рамках государственной информационной системы «Безопасный город», образуют основной источник идентификации виновных и реконструкции их маршрутов до момента совершения преступления. Эпизод в концертном зале «Крокус Сити Холл» 22 марта 2024 года иллюстрирует значение этого источника: установление личности виновных и направления их движения произведено в значительной степени на основании записей придомовых, дорожных и иных камер на маршруте от Москвы к границе с Республикой Беларусь, последующее задержание – в Брянской области. По эпизодам в учреждениях ФСИН 2024 года значимую роль сыграли записи внутренних камер видеонаблюдения учреждений.

Сведения о трафике проезда автотранспорта. Аппаратно-программный комплекс «Поток» и его аналоги, фиксирующие государственные регистрационные знаки транспортных средств в автоматическом режиме, дают объективные данные о времени, направлении и скорости движения автомобилей в зоне действия камер. Эти сведения становятся опорным материалом при установлении подготовки к захвату (рекогносцировка местности, подвоз оружия и взрывчатых веществ), маршрута следования к месту совершения преступления и маршрута отхода с места происшествия.

Сведения о соединениях абонентских устройств. Биллинговая информация операторов сотовой связи, истребуемая по запросу следователя, позволяет установить факты соединений между предполагаемыми соучастниками, привязку их абонентских устройств к базовым станциям в районе места происшествия в интересующее следствие время, а также круг абонентских контактов виновных за период подготовки преступления. Для пенитенциарного сценария 2024 года эта группа следов получает специфическое значение: использование мобильных устройств в учреждениях ФСИН прямо запрещено, и сам по себе факт таких соединений уже указывает на сговор виновных с лицами вне учреждения и образует один из ключевых элементов доказательственной базы по сопряженным составам, в том числе по части 3 статьи 293 УК РФ в отношении должностных лиц учреждения.

Контент социальных сетей и мессенджеров. Современные террористические организации активно используют мессенджеры – прежде всего Telegram – для рекрутинга, координации, инструктажа и распространения заявлений после совершения преступления. А. А. Егорова и М. А. Калужина указывают, что в МВД России с 2020–2021 годов на снабжение приняты и введены в эксплуатацию аппаратно-программные комплексы для мониторинга и анализа социальных сетей: программный комплекс «Демон Лапласа», позволяющий выявлять аккаунты, публикующие противоправный контент, и визуализировать виртуальные связи между ними; АПК «Виток-OSINT» для поисково-аналитических мероприятий по открытым источникам; система мониторинга и анализа действий аккаунтов «Крибрум»; АПК «Insider Telegram» для идентификации пользователей соответствующего мессенджера [3]. Анализ контента социальных сетей виновных и их контактов позволяет реконструировать процесс радикализации, установить идеологическую мотивацию, выявить факты подготовки преступления, обнаружить ранее не известных соучастников.

Геопозиционные данные. Сведения о местоположении абонентских устройств, навигационные данные мобильных приложений и информация, получаемая с автомобильных навигационных систем, позволяют построить точную хронологию перемещений виновных в дни, предшествующие захвату, в момент его совершения и после освобождения заложников или задержания части соучастников. Эти данные обладают повышенной доказательственной ценностью, поскольку являются объективными и независимыми от показаний участников событий.

Сведения о финансовых операциях. Сведения о денежных переводах, операциях с банковскими картами, операциях через системы быстрых платежей, использовании криптовалют становятся ключевыми при установлении источников финансирования преступления. Захваты заложников, инспирированные международными террористическими организациями, как правило, связаны с поступлением средств из-за рубежа; история банковских операций виновных и их контактов позволяет выявить эти связи и привлечь к ответственности организаторов и пособников по совокупности с нормами о финансировании терроризма.

Биометрические данные. Системы автоматического распознавания лиц, в частности АПК FindFace, принятый на снабжение подразделений МВД с заявленной точностью распознавания от 76 до 79% [3], позволяют идентифицировать виновных по записям городских камер видеонаблюдения, а также по фотографиям и видеоматериалам, обнаруженным у их контактов в социальных сетях и в мессенджерах. Применительно к крупным захватам биометрическое сопоставление становится критическим в условиях, когда непосредственная идентификация виновных по предъявлению для опознания затруднена в силу гибели большинства из них при штурме.

Методическое значение криминалистической характеристики проявляется на нескольких уровнях. Через нее проводится типизация следственных ситуаций. А. Н. Калюжный обоснованно рассматривает их как информационную основу деятельности субъектов расследования в конкретных условиях уголовного судопроизводства и как методологический фундамент для формирования криминалистических методик [4]. У захвата заложников типизацию следственных ситуаций целесообразно выстраивать по двум основаниям – судьбе захватчиков (задержаны живыми, нейтрализованы при штурме, часть задержана, не задержаны) и судьбе заложников (освобождены без вреда, освобождены с причинением вреда, погибли). К этой классификации добавляется специфический «пенитенциарный» тип, который оправданно выделять в самостоятельную категорию ввиду особой обстановки совершения преступления. А. Д. Клещева и В. И. Майоров справедливо отмечают недостатки построения версий в российской следственной практике: следователи часто ограничиваются построением версий о событии в целом, исключая поиск неявных оснований для иных версий, а сами версии строятся абстрактно и имеют лишь общий характер, не развивающийся до деталей, обусловленных конкретными обстоятельствами дела [5].

Криминалистическая характеристика конкретизирует круг обстоятельств, подлежащих установлению по статье 73 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, придавая каждому из них специфическое содержательное наполнение применительно к захвату заложников. По части 4 статьи 206 УК РФ характеристика ориентирует следователя на тщательное установление обстоятельств умышленного причинения смерти заложнику; вопрос о соотношении этой нормы с правилом исключения двойного учета подробно рассмотрен в современном исследовании Д. Ю. Краева [6].

Обобщая типичную картину следообразования и личность участников преступного события, криминалистическая характеристика помогает следователю выработать тактически обоснованный план производства осмотра места происшествия, допросов освобожденных заложников и задержанных захватчиков, назначения судебных экспертиз. Типичная картина следообразования при крупном захвате – значительная площадь места происшествия, существенное повреждение обстановки в результате штурмовых действий, массовое присутствие потерпевших и свидетелей – предопределяет особенности тактики осмотра: необходимость привлечения значительного числа специалистов, поэтапного проведения осмотра, обязательного применения средств видеофиксации, безотлагательного истребования материалов городских и ведомственных систем видеонаблюдения, сведений о трафике проезда автотранспорта, биллинговой информации операторов связи.

Пенитенциарный сценарий захвата заложников 2024 года заслуживает отдельного методического обобщения. Уголовные дела о захватах в СИЗО-1 города Ростова-на-Дону и в ИК-19 города Суровикино показали ограниченность прежних криминалистических рекомендаций, ориентированных на «классический» захват в общественном месте. По итогам событий в ИК- 19 двое бывших сотрудников учреждения были осуждены приговором Суровикинского районного суда Волгоградской области, оставленным без изменения апелляционным определением Волгоградского областного суда от 10 апреля 2025 года, по части 3 статьи 293 УК РФ за халатность, повлекшую смерть людей при захвате заложников. Этот эпизод показателен: криминалистическая характеристика современного пенитенциарного захвата должна охватывать обстоятельства, способствующие совершению преступления, и характер ответственности должностных лиц учреждения за такие обстоятельства.

Криминалистическая характеристика захвата заложников представляет собой систему обобщенных сведений о криминалистически значимых свойствах данного вида преступлений, отличающую преступления, предусмотренные статьей 206 УК РФ, от смежных составов и образующую эмпирический фундамент частной криминалистической методики. Ее структура включает пять опорных элементов: способ совершения преступления, обстановку, личность преступника, личность потерпевшего и типичную картину следообразования. Через нее нормативные признаки состава превращаются в эмпирически обоснованные ориентиры следственной работы – в типичные следственные ситуации, в специфическое содержание обстоятельств доказывания и в тактику отдельных следственных действий.

Наиболее существенным изменением характеристики на современном этапе является преобразование пятого элемента. Помимо традиционных биологических, баллистических, взрывотехнических, дактилоскопических и трасологических следов ключевое значение приобрели цифровые следы – записи камер наружного наблюдения, сведения о трафике проезда автотранспорта, биллинговая информация операторов сотовой связи, контент социальных сетей и мессенджеров, геопозиционные сведения, данные о финансовых операциях, биометрические данные. Соответствующие изменения в характеристике должны быть синхронизированы с расширением арсенала технико-криминалистических средств следствия и со специализированной подготовкой следователей по работе с аппаратно-программными комплексами для анализа цифровой информации.

Приоритетным направлением развития частной методики расследования захвата заложников на ближайшие годы видится разработка двух специальных составляющих: модуля, посвященного цифровым следам и современным методам их выявления, и модуля, посвященного пенитенциарному сценарию захвата. Решение этих задач способно повысить эффективность раскрытия и расследования преступлений данной категории и обеспечить превентивный эффект применительно к новым формам криминальных посягательств на общественную безопасность.