Судебная защита цифровых прав в условиях цифровизации общества

Прежде чем переходить к исследованию механизмов судебной защиты, следует раскрыть само понятие цифрового правоотношения и выявить его отличительные черты по сравнению с классическими правовыми конструкциями.

В доктрине под цифровыми правоотношениями принято понимать отношения, получившие правовую регламентацию и складывающиеся в сфере оборота данных, существующих в цифровой форме [1, с. 27]. Как отметил, В.Э. Волков: «цифровое право в данном случае понимается как комплексный правовой институт, состоящий из действующих правовых норм, регулирующих отношения, связанные с поиском, получением, передачей, производством и распространением цифровых данных, а также с применением цифровых информационных технологий» [2, с. 9]. По существу, речь идёт об общественных связях, реализуемых посредством информационно-коммуникационных технологий, в которых объектом правового регулирования служат либо сами цифровые данные, либо продукты их обработки и преобразования.

Ключевое сущностное отличие цифрового правоотношения заключается в том, что осуществление субъективных прав и исполнение соответствующих обязанностей происходит исключительно в рамках цифровой среды – внутри информационных систем – при полном отсут- ствии непосредственного контакта между сторонами в физическом пространстве. Правомочия участников таких отношений удостоверяются и реализуются через программные алгоритмы и электронные записи, нередко распределённые между множеством узлов сети. Отечественный законодатель уже предпринял шаги по нормативному закреплению специфических объектов и инструментов. В 2019 в Гражданский кодекс Российской Федерации (далее - ГК РФ) была введена самостоятельная правовая категория - «цифровые права», что ознаменовало официальное признание данного явления на уровне гражданского законодательства.

Рассмотрим, как определяет цифровые права российские ученые и судьи.

По мнению В.Д. Зорькина, цифровые права – это «право на доступ, создание, публикацию цифровых произведений, а также право на использование электронных устройств и сети Интернет» [3]. Е.В. Попов предложил определять цифровые права как принципы управления коммуникационной средой [4, с. 2773]. Необходимо отметить, что в большинстве случаев определения «цифровых прав» носят широкий абстрагированный характер, они не могут быть использованы в законодательстве о гражданском обороте цифровых объектов. Т.Я. Хабриева и Н.Н. Черногор предложили дать более конкретное определение цифровых прав, которое можно было бы использовать в законодательстве и судебной практике [5, с. 89]. Согласно поправкам, цифровые права – это новый объект гражданских прав (ст. 128 ГК РФ). Под ними понимаются особые «обязательственные и иные права, содержание и условия осуществления которых определяются в соответствии с правилами информационной системы, отвечающей установленным законом признакам». При этом осуществление, распоряжение, в том числе передача, залог, обременение цифрового права другими способами или ограничение распоряжения им возможны только в информационной системе без обращения к третьему лицу (п. 1 ст. 141.1 ГК РФ).

Рассмотрим особенности судебной защиты цифровых прав. 1. Экстерриториальный характер. Транзакции в блокчейне и интернет-среде не имеют физических границ, что создает сложности с определением подсудности и применимого права [6, с. 164]. Главная проблема экстерриториального характера защиты цифровых прав в том, что деятельность в информационно-коммуникационном пространстве (киберпространстве) может подпадать под предписывающую юрисдикцию того или иного государства при отсутствии: связи отношения с государством суда; осведомлённости лиц об иностранном законодательстве. Это создаёт риски произвольного распространения юрисдикции и нарушения прав иностранных лиц, которые не были проинформированы о применимых к ним правовых актах.

По мнению С.И. Носова, «в интернет-среде пространство не имеет географических границ, понятие времени не привязано к часовым поясам, а в понятие «круг лиц» включаются не физические и юридические лица, а компьютеры и другие технические устройства, участвующие в сетевом взаимодействии и «идентифицируемые» по их IP-адресам и другим технологическим характеристикам» [7, с. 8].

Так, в одном из дел, заявитель ссылается на то, что безналичные денежные средства не относятся к вещам, не могут являться объектом вещных прав в гражданско-правовом смысле и учитываться при определении подсудности. Однако суд указал, поскольку безналичные денежные средства являются разновидностью имущества, по своей природе существуют в виде записи на банковском счете кредитора (их обладателя), представляют собой его обязательственное требование на определенную сумму к кредитной организации. Таким образом, учитывая особенность безналичных денежных средств как объекта гражданского права, принятие судом во внимание места нахождения подразделения банка, в котором их владельцем открыт банковский счет, для определения подсудности спора по месту нахождения имущества ответчика требованиям закона не противоречит [8].

2. Анонимность и псевдонимность участников. Субъекты цифровых правоотношений часто скрыты за криптографическими адресами, никнеймами или IP-адресами [9].

В делах о неосновательном обогащении, связанном с криптовалютой, суды учитывают анонимность платежей и сделок.

Так, со счета третьего лица неустановленными лицами произведено несанкционированное списание денежных средств, впоследствии перечисленных на банковскую карту ответчика по сделкам купли-продажи криптовалюты. Спорная сумма в судебном порядке взыскана с истца, клиентом которого третье лицо являлось. Ответчик обосновывал невозможность взыскания неосновательного обогащения по ст. 1102 ГК РФ тем, что имелось правовое основание для такого обогащения –договор по продаже криптовалюты пользователю на платформе BTC Banker (Гонконг) в Telegram, платежи по которым анонимизированы. Верховный Суд посчитал, что взыскание неосновательного обогащения невозможно, поскольку продавец криптовалюты имел правовые основания на получение денежных средств, а именно – договор купли-продажи криптовалюты. Суд обратил внимание, что ущерб банку был причинен действиями иного третьего лица для оплаты этой покупки. Тем не менее наличие явного экономического интереса на стороне ответчика-продавца служит препятствием для взыскания с него суммы неосновательного обогащения [10].

3. Специфика доказательной базы. Основой доказательств выступают цифровые следы: логи, хеш-суммы, выписки из криптокошельков, снимки экранов (скриншоты), переписка в мессенджерах и смарт-контракты [11, с. 164].

Более того, по справедливому утверждению, И.В. Краснова, «использование цифрового ID, электронной подписи и средств видеоконференции могло бы обеспечить безбарьерное обращение миллионов пользователей в суды всех инстанций. Кроме того, цифровые доказательства способны стать материалом для аналитики нейронных сетей, а формируемое таким образом «электронное дело» сократить все виды судебных издержек» [12].

В качестве примера рассмотрим дело, где истец самостоятельно совершил денежные переводы, перечислил денежные средства по сделкам купли-продажи цифровой валюты в виде рублевых кодов. В последующем обратился в суд с требованием о взыскании неосновательного обогащения, поскольку переводы денежных средств им были произведены в результате обмана и злоупотребления доверием. Суд признал доводы истца необоснованными указав на то, что факт заключения сделки отражен в личном кабинете с соответствующим IP-адресом, ответчики зарегистрированы на» торговой адрес», где осуществляют операции с цифровыми знаками, совокупность представленных суду доказательств свидетельствует о переводе Х. денежных средств ответчикам с целью участия в сделках по покупке цифровой валюты. В рамках настоящего дела доказано перечисление истцом денежных средств по сделкам купли-продажи цифровой валюты в виде рублевых кодов [13].

4. Высокая волатильность активов. Стоимость цифровых прав или криптовалют может кардинально измениться за время судебного разбирательства.

В гражданских спорах также возникают сложности. Например, в деле о взыскании неосновательного обогащения суд учитывал, что истец не представил доказательств информирования налоговых органов о владении криптовалютой, что стало основанием для отказа в иске. Однако после Постановления Конституционного суда РФ от 20 января 2026 года №2-П [14] ситуация изменилась: теперь суды не вправе отказывать в защите прав владельцев криптовалюты, если они приобрели её не через майнинг и могут подтвердить законность получения актива.

Подводя итог, можно констатировать, что судебная защита цифровых прав сегодня – это поиск компромисса между консервативными нормами права и новаторскими технологиями.

Несмотря на сложности (проблемы идентификации, сбора доказательств и исполнения решений), судебная практика становится гибче. Суды постепенно учатся признавать цифровые активы полноправным объектом споров, однако для полноценной системы защиты требуется дальнейшее внедрение в судебную систему блокчейн-технологий и развитие механизмов международного цифрового взаимодействия.

Прежде всего, цифровые правоотношения сформировались в качестве самостоятельной сферы правового регулирования, нуждающейся в точечной законодательной доработке — свидетельством чему служат закрепление института цифровых прав и специализированные нормы об информационных посредниках. Далее, традиционная судебная система продемонстрировала завидную адаптивность: процессуальные нормы о дистанционном участии и электронном документообороте кардинально преобразили облик судопроизводства, придав ему выраженный технологический характер. Отечественная правоприменительная практика фиксирует ощутимые успехи внедрения видео-конференц-связи и электронного взаимодействия, вместе с тем обнажая ряд технических и нормативных противоречий, требующих системного урегулирования.