Вопросы определения влияния судебных систем на правовые системы современного мира

Системность права – это объективное объединение (соединение) по содержательным признакам определенных правовых частей, структурно упорядоченное целостное единство, обладающее относительной самостоятельностью, устойчивостью и автономностью функционирования».

С целью более глубокого раскрытия содержания понятия «система» в дальнейшем, приведем наиболее важные закономерности, принципы функционирования и развития сложных систем и дадим трактовку применительно к правовой системе общества [1].

Принцип системной декомпозиции, согласно которому по некоторым основаниям в системе можно вычленить части (компоненты) системы, выполняющие определенную роль в функционировании системы как целого.

Компоненты правовой системы общества сами могут быть рассмотрены как системы (система права, система законодательства и пр.), причем пределы такой декомпозиции детерминируются возможностью выполнения подсистемами определенных функций в составе правовой системы [2].

Гипотеза семиотической непрерывности, по которой система представляет образ своей внешней среды. Имеется не только связь между компонентами правовой системы, но и правовая система как целое испытывает сильное влияние среды (общества), в которую она погружена, т.е. система и среда тесно взаимосвязаны. Принцип обратной связи, сформулированный основателем теории функциональных систем академиком П.К. Анохиным при изучении нейрофизиологических явлений и названый им принципом «обратной афферентации». «Функциональная система, - писал он, - представлялась нам как самоорганизующееся образование, в состав которого входила обратная информация о полученном результате» [3].

Автор статьи обращает внимание на наличие обратной связи при функционировании правовой системы и полагает, что между правовой системой и внешней средой существует отрицательная обратная связь как главный фактор обеспечения устойчивости правовой системы и своим наличием ведущая к минимизации результатов внешнего воздействия на нее. Вместе с этим, нельзя отрицать наличие положительной обратной связи между элементами системы, что придает ей посредством кооперативных когерентных эффектов интегративные качества правовой системе как целому, отличные от свойств простых суммативных систем.

Принцип организационной непрерывности А.А. Богданова, в соответствии с которым система принципиально открыта некоторыми своими связями по отношению к своей среде. Применительно к национальной правовой системе можно подчеркнуть тот факт, что она открыта по отношению к обществу, а также к международной правовой системе, осуществляя информационный обмен.

Принцип совместимости системы М.И.

Сетрова, состоящий в ее качественной организационной однородности. Полагаем, что указанный принцип означает включение в структуру правовой системы однородных правовых явлений, обеспечивающих в своем взаимодействии достижение функционального назначения системы [4].

Закон иерархической компенсации Е.А.

Седова, в соответствии с которым рост разнообразия на высшем уровне достигается его ограничением на более низких уровнях, т. е. расширение функциональных возможностей более высоких уровней возможно при условии ограничения нижестоящего уровня. В праве это выражается в примате норм международного права над национальным правом [5].

Принцип моноцентризма А.А. Богданова, означающий характеристику системы одним общим центром, что по терминологии П.К. Анохина называется системообразующим фактором.

Академик П.К. Анохин считал, что для определения понятия системы как ключевой проблемы системного подхода является поиск и формулировка ее системообразующего фактора – неотъемлемого и решающего ее компонента.

Подчеркивая, что ввиду отсутствия в общей теории систем системообразующего фактора «все имеющиеся сейчас определения системы случайны, не отражают ее истинных свойств и поэтому, естественно, не конструктивны», он дает следующее определение системы: «системой можно назвать только такой комплекс избирательно вовлеченных компонентов, у которых взаимодействие и взаимоотношения принимают характер взаимодействия компонентов на получение фокусированного полезного результата» [6]. Складывание правовой системы, являвшееся бессинтезным, можно рассматривать как исторически-последовательное возникновение трех способов нормотворчества.

Древнейшим способом нормотворчества являлось обычное право, оно есть комплекс норм, создаваемых самим обществом путем уяснения результатов общественной практики с учетом коллективного инстинкта самосохранения.

Действия, ослаблявшие род или сокращавшие его численность, попадали под категорический запрет – табу. Прекращение этих действий влекло за собой забвение причин, положивших запрет, поэтому норма поддерживалась длительностью применения и культом предков. Ее соблюдение становилось обычаем, как исторически первым источником права [7].

Субъектом обычного права чаще всего выступал социум, коллектив – род, большая семья. Важнейшими институтам обычного права являлись:

Кровная месть как средство предупредить рост преступности; Поздняя альтернатива кровной мести – вира – возмещение за убитого; Изгойство как средство поддержания действенности события самим обществом без участия государства.

Устное законодательство – нормотворчество, осуществлявшееся еще в устной форме, но не обществом, а князем. При этом, в состав средств обеспечения действенности нормы входит принуждение, которое способно осуществить государство, располагая военной силой.

Письменное законодательство – установление норм государством по средствам издания письменных публично-правовых актов. Именно письменное законодательство сообщает стабильность действующим нормам и расширяет возможности управляемых в противодействии произволу агентов государственной власти.

Таким образом, становление правовой системы на Руси во многом предопределило длительное сосуществование и взаимодополнение обычаев, устного распоряжения и письменного закона, как самостоятельных источников права (проблема соотношения события и закона) [8].

Судебник 1497 г. явился, во-первых, важной мерой реального объединения русских земель, во-вторых, в нем преобладало стремление дать населению законные возможности для противодействия неправосудию. Это свидетельствовало о кризисе системы кормлений.

Московское государство вступило в XVI в., имея ряд проблем, порожденных объединением русских земель: формальное объединение потребовало реального, т.е. унификации социально-правовых институтов на территории всего государства; потребность в унификации, вероятно, была осознана еще в первой трети XVI в., а со второй трети XVI в. началось осуществление объединительных реформ: сначала денежной, за тем налоговой, за тем метрической, и наконец, церковной. Однако население не имело широкой заинтересованности в содействии этим реформам [9].

Еще одна проблема состояла в нарастающем кризисе системы кормлений. В начале XVI в., как средство ослабления кризиса, был введен институт городовых приказчиков, они назначались Великим Князем из числа местных жителей, к ним отходили те административно-налоговые функции кормленщиков, которые были сопряжены с наиболее болезненными для населения злоупотреблениями кормленщиков организация исполнения местным населением денежных и натуральных повинностей, в том числе постойной [10].

В конце 1530-х гг. в период боярского проявления началась Губная реформа, в 40-х гг. ее дополнила Земская. Обе реформы были однотипные: за внесение особого налога местные землевладельцы губы (часть уезда), а чернопашные крестьяне в уезде приобретали право не принимать к себе помещиков, а избирать губных и земских старост, которые наделялись следственно-судебными функциями [11].

Таким образом, государство решилось заменить непредвзятость судебной власти ее выборностью, тем самым делая ее ответственной перед населением. Величина налога препятствовала быстрому осуществлению этих реформ. По мере разложения системы кормлений исполнение главой государства судебных функций осложнилось. Отражением этого стало начало конституциирования в 1517 г. боярской думы. Входила в практику передача ей для рассмотрения судебных дел, кроме того увеличение численно великокняжеского окружения и усложнение его структуры, после введения в него князей, требуя согласования, разногласий между княжеско-баярскими группировками [12]. Поэтому дума, оставаясь еще процессом управленческих решений, а не учреждением, созывается все чаще. Но ее состав, функции и место в государственной системе не были определены законодательно, основываясь на сочетании традиций, и признавала монарха. На практике дума имела те же универсальные функции, что и он. Все эти обстоятельства вели к тому, что юридически дума не ограничивала власть монарха, а точнее в реальности ограничивала его только тогда, когда он сам признавал это нужным.

Возрастание значения боярской думы и вообще княжеско-боярской верхушки уравновесил Иван IV в 1547 г. Он венчался на царство. Тем самым был закреплен суверенитет Московского государства - ликвидированы признаки вассальной зависимости, а вместе с тем создана решающая предпосылка удельной системы: князей много, а царь один. Отныне никто из членов царской семьи уже не мог претендовать ни в каком отношении на равенство с царем.

В первой половине XVI в. реализация Великим князем права ревизии лишь упрочило тенденцию, зародившуюся еще в XV веке и состоявшую в его делегировании представителей княжеско-боярской верхушки. Кроме того, происходило превращение в учреждения поручений князя по отраслям управления и территориально-функциональным объектам (пути) [13].

В результате во второй половине XVI в. уже имеется на лицо центральный аппарат – система приказов. Эти учреждения были наделены судебно-административными, налоговыми, финансовыми функциями. Значительную часть из них осуществляло либо территориально-функциональное управление, либо отраслевое, либо исполняло текущий надзор за деятельностью местных властей. Вместе с тем, чаще всего определявшаяся традицией, обычаем, компетенция приказов могла произвольно меняться главой государства (в этом заключался один из признаков деспотизма). Тем самым царь имел возможность управлять с помощью не учреждений, а лиц. Однако дальнейшая централизация государства еще не обеспечила ни преодоления кризиса системы кормлений, ни реализации объеди- нительных реформ. Не принесло существенных результатов и повторное издание судебника в 1550 г. В середине 1550 г. власти пришлось признать, что система кормлений уже находится на последней стадии разложения – кормленщики с их слугами подменили собой вооруженную преступность. Это сопровождалось наступлением в стране правового хаоса, порожденного неэффективным исполнением главой государства своей судебной функции.

В 1556 г. система кормлений была отменена повсеместно. Однако вскоре начавшаяся и надолго затянувшаяся война сопровождалась отъездом живших в губах мелких землевладельцев. Исчезла выборность губных старост, а с нею и ответственность. Царь Иван применил заложенное еще в судебнике 1550 г. средство – устрашение. Учреждение опричнины в 1564 г. предусматривало признание за царем права определять виновность лица в бессудном порядке. Таким образом, был узаконен еще один признак деспотизма.

Была создана правовая основа для террора против тех, кто был вовлечен в государственное управление, но главный результат он обеспечил в деле завершения реального объединения регионов Московского государства. Высшей точкой является здесь поход опричников на Новгород, в ходе которого поселение крупнейшего города было поголовно истреблено. Это стало средством, убедившим псковичей отказаться от своих социально-правовых институтов в пользу московских, т.е. общерусских [14].

Кроме того, опричный террор окончательно установил на два столетия тенденцию к насильственному насаждению любви россиян к своим царям: именно тогда участилось проведение процессов по делам об оскорблении величества. С их помощью не только преследовалось несогласие с царем, но и доказывалась его способность обходиться без наиболее знающих и опытных сотрудников. Осуществив централизацию государства, Иван IV провел военную реформу, определив ее закон – приговор о службе 1556 года, во-первых, установил обязательность службы с вотчин, что предусматривало изъятие вотчины в пользу царя при отказе от службы. Тем самым был узаконен косвенно-главный признак деспотизма – необеспеченность прав собственности и владения (наиболее широко был реализован в составе опричны земельной политики) [15]. Это имело целый комплекс правовых последствий: Признание монарха верховным собственником земли в государстве; Установление тотального контроля со стороны государства над оборотом той земли, которая служила для обеспечения военных, что нашло свое выражение в распространении крепостных сделок, т.е. тех, которые регистрировались центральными учреждениями; Было создано основание для сближения правовых статусов поместья и вотчины; Кардинальная трансформация русского национального понимания соотношения прав и обязанностей: вместо «обязанность порождает право», узаконивалась обратная зависимость «право порождает обязанность»; Положено начало оформлению землевладельцев-военных в сословие – социальную группу, чьи права и обязанности определены законом; В состав уголовного наказания на 200 лет входит конфискация имущества. Вследствие этого была сведена к минимуму имущественная зависимость бояр от монарха, т.е. проявился признак разложения социально-институциализированного государства. Следовательно, предпосылки правдивости бояр в отношениях с главой государства оказались слабыми, а стремление к правде – противоестественным. Правовой хаос был преодолен рядом средств:

Косвенным, но важным следствием губной и земской реформ стало складывание местного аппарата управления, формировавшегося не только по назначению, но и избранно, притом, что составляющие его лица юридически уже не зависели от тех, кто возглавлял местную власть по уполномочию центральной власти; После отмены кормлений началось распространение воеводского правления. Воеводы, в отличие от кормленщиков, получали жалования из казны и формально не право чего-либо требовать с населения, кроме узаконенных штрафов и пошлин, но на практике это не соблюдалось; Землевладельцы наперегонки испрашивали у царя себе «несудимые грамоты», т.е. в растущем числе получали право судиться только судом царя (это в свою очередь служило неуклонному усилению судебной функции боярской думы); И землевладельцам, и сидевшим на их земле крестьянам становилось выгодно возвращение феодального иммунитета, т.е. частновладельческой подсудности, т.е. землевладельцы все чаще пользовались юрисдикцией по отношению к крестьянам, присваивая важнейшую функцию государства.

Вторая часть военной реформы состояла в создании стрелецкого войска. Если все, кто служил «конно» объявлялись отныне «служилыми людьми по отечеству», т.е по наследству, то стрельцы, пушкари и им подобные считались «служилыми людьми по прибору», т.е. по найму. Таким образом, царю предоставлялась возможность противопоставлять одних другим, что естественно укрепляло его независимость.

Таким образом, в XVI в. уже на стадии своего разложения социально-институциализированная монархия была вынуждена узаконить деспотический режим, который единственно позволял ей хоть сколько-нибудь сохранять эффективность благодаря проявлению произвола и открытого насилия – государственного террора. Вместе с тем, зарождалось самодержавие, как неограниченность единоличной власти царя, не отменила участие в государственном управлении наследственной увлеченной в него верхушки.

После 1613 г. на протяжении 35 лет первые Романовы неоднократно получали обращения от разных слоев населения с напоминаниями о назревшей потребности обновить и систематизировать законодательство. Но только соляной бунт, вызванный непоследовательностью налогового законодательства, привел к тому, что царь созвал собор и допустил его участие в составлении Уложения. Имея широкий круг источников, Соборное уложение основывалось также на зарубежном законодательстве. Соборное уложение имело широкий тематический охват, и хотя за его рамками остались отдельные разделы законодательства, представляло собою первый в истории России свод законов [16].

Соборное уложение имело сложную структуру: было разделено на главы с раздельной нумерацией статей. Принципом структурирования законодательного материала служил, главным образом, принцип объекта правовой защиты.

Статья 1 главы II устанавливала наказание за голый умысел покушения на царя. Установление события преступления заключалось в публичном доносительстве (ст. 12), что по статье 16 предполагало очную ставку и пытку как для доносчика, так и для подозреваемого («доносчику первый кнут»). При этом, при отсутствии улик, кроме доноса, решение дела передавалось на усмотрение царя (признак деспотизма). Таким образом, верховный статус царя определялся с помощью норм уголовно-процессуального и уголовного права, носивших репрессивно-террористический характер. Соборное уложение унаследовало от судебников целый ряд институтов, предназначенных защищать интересы управляемых перед управляющими [17]. В процессуальном праве констатировалось наличие двух форм процесса суда и сыска, т.е. состязательного и пыточного процессов [18].

Соборное уложение явилось крупнейшим сборников правовых норм, в котором отразился медленный прогресс правовой системы. Архаика была тесно переплетена с новациями, и, вместе с тем, воспроизводили проблемное состояние процессуального права и социальную консолидацию слоя землевладельцев. Важнейшее значение соборного уложения состояло в том, что оно представляло компромисс между царской властью с одной стороны, и средним – с другой. Царская власть, обеспечив себе верховный статус, удовлетворила запросы мелких землевладельцев и горожан [19].

Конституция РФ признает государство основным гарантом прав и свобод человека и гражданина. Особая роль в защите прав и охраняемых законом интересов граждан принадлежит судебной власти. Гарантиям судебной защиты прав и свобод человека посвящены статьи 19, 46-50 Конституции.

Вместе с тем, применительно к классификации судебных систем современности, модель правовых систем (правовых семей) Рене Давида представляется недостаточной [20].

Исходя из пирамидального построения судебной системы, места и роли судебной власти в системе разделения властей и значения судебного прецедента в национальной правовой системе в мире выделяются пять типов судебных систем («судебных семей»):

1) романо-германское (континентальное) судебное право:

а) централизованное судебное право, когда формирование судебной системы в государстве и судопроизводство являются прерогативой федеральной власти. Соответственно, в стране функционируют только федеральные суды, а субъекты (земли, округа и т.д.) не имеют своих (региональных) судебных органов (например, Австрия, Княжество Андорра, Ирландия, Кипр, Республика Молдова, Хорватия).

б) партикулярное (децентрализованное) судебное право, когда на региональном (окружном, субъектном) уровне действует своя система судов (например, Бельгия, Венгрия, Дания, Литва, Нидерланды, Норвегия, Румыния, Словакия, Словения, Эстония) [21].

в) смешанная система судебного права, при которой элементы и признаки централизованного судебного права перемешиваются с элементами партикулярного судебного права. Например, наличие в государстве трехступенчатого судебного деления (судоустройства), два низших звена которого определяются в основном в зависимости от суммы иска в споре, а высшее звено представлено исключительно инстанцией по пересмотру судебных решений нижестоящих судов, что частично присуще среднему звену, но при сохранении контроля со стороны вышестоящего суда это отражает в организационном плане принцип, согласно которому один и тот же судья не может участвовать в рассмотрении одного и того же дела в различных звеньях судебной системы (например, Княжество Люксембург, Финляндия).

2) англо-саксонское (прецедентное) судебное право (Англия и Уэльс) является структурным элементом системы англо-саксонского (общего) права (правовой семьи), в центре которогосудебный прецедент, традиционно рассматривающийся, с одной стороны, как акт, в отношении которого ранее принятые высшими судебными инстанциями страны решения имеют характер «правоположений» и служат правовой основой для его формирования и функционирования, а с другой - как акт, оказывающий «связующее» воздействие на все последующие, соотносящиеся с ним судебные решения [22].

3) дуалистическое судебное право (Франция, Швеция) - наличие нескольких звеньев судов (например, судов общей юрисдикции и административных судов) при отсутствии самостоятельной конституционной юстиции (конституционного звена) судебной системы и судопроизводства. 4) религиозно-нравственное судебное право подразумевает важную роль религии (религиозного течения, обычаев, традиций) в развитии общества и правовой системы государства.

Возможна условная классификация религиозно-нравственного судебного права на следующие подвиды:

а) мусульманское (исламское) судебное право (Албания, Турция, Азербайджан, Афганистан, Египет, Казахстан, Кыргызстан, Ливия, ОАЭ, Пакистан, Таджикистан, Туркмения, Узбекистан, Сирия) - не содержит четкости и строгости формулировок, которые могут быть как из религиозных источников, так и из нормативно-правовых актов. Основным источником права является Коран. Труды ученых (богословов и юристов), зафиксированные в Иджме, а также в учебниках, имеют обязательную силу и защищаются судами. Различить, где религиозная, а где юридическая доктрина, весьма трудно [23].

б) иудейское судебное право (Израиль) - наличие в единой судебной системе гражданских судов общей юрисдикции (мировые, окружные суды и Верховный суд), религиозных судов (равинские суды, мусульманский, христианский и друзский религиозные суды) и некоторых специализированных судов, в частности, суда по трудовым конфликтам, транспортных судов, арбитража).

в) иные виды религиозно-нравственного (сепарационного) судебного права - в государствах, где религия играет заметную роль в обществе (ей может быть придан особый государственный статус, при условии свободного существования других религий), но не является де-юре частью государства (системы государственного управления). К таким религиям можно условно отнести индуизм в Индии, Пакистане, Индонезии, Малайзии, Сингапуре; буддизм в Тайланде, Шри- Ланке, Камбоджи, Монголии, Калмыкии, Непале, Тибете, Гималаях.

г) иные, сопряженные с той или иной религией (религиозной мыслью, традициями, обычаями), религиозно-нравственные национальные судебные системы. Например, иранские религии (зороастризм, манихейство, маздакизм и др.), религии Восточной Азии (синтоизм, даосизм) [24]. Теорию судебного права, как новый элемент в системе юридических наук и как формирующуюся в начале XXI века комплексную отрасль права можно определить как юридическую науку, изучающую общие закономерности, тенденции происхождения, развития и функционирования судебной власти, судоустройства и судопроизводства, образующих собой единый правовой механизм и специфическую форму государственного принуждения, связанного с особым (судебным) порядком рассмотрения возникающих и подпадающих под компетенцию органов судебной власти споров [25].

Глубокие связи теории судебного права прослеживаются с теоретико-правовыми науками - философией (поиск справедливости, вынесение справедливого и гуманного судебного решения), социологией права (изучение генезиса, динамики и структуры правовых норм, регулирующих судоустройство и судопроизводство), сравнительным правоведением (изучение и сравнение судебных систем стран мира), юридической конфликтологией (изучение характерных особенностей конфликта с позиции права и вариантов его разрешения, в том числе, судебным путем).